Новости

Новости

Академик Абел Аганбегян рассказал об Академии, о времени и о Гайдаре

09 Января2014
Академик Абел Аганбегян рассказал об Академии, о времени и о Гайдаре

Известный ученый-экономист и академик РАН Абел Аганбегян в 1989–2002 годах был ректором Академии народного хозяйства при Правительстве России, которая впоследствии вошла в РАНХиГС. Абел Гезевич поделился с нами своими воспоминаниями и рассказал о том, как появилась идея обучения государственной элиты и что такое «Школа министров», как он работал помощником Горбачева и как познакомился с Гайдаром, как спасал Академию в трудные 90-е годы и какая схема помогла выжить уникальному учебному заведению, а также о многом другом.

 

Как всё начиналось

В 1964–1980 годах председателем Совета Министров СССР был Алексей Николаевич Косыгин. Это был выдающийся человек, большой профессионал своего дела. Он отлично знал наше народное хозяйство, помнил тысячи, десятки тысяч цифр. С металлургами, химиками он говорил на их профессиональном языке, был знаком с технологией, параметрами во многих отраслях промышленности.

При этом Косыгин всегда был недоволен уровнем подготовки своего окружения. Он ужасно не любил дилетантов, которые говорят, не зная существа дела. Лишал их слова, грубо перебивал: «Если не знаете, чего суетесь? Сначала узнайте». Например, экономист говорит о металлургии, начинает нести что-то не то… Косыгин прерывает выступление и задает оратору вопросы об отрасли. А тот не знает, например, о непрерывной разрывке стали (процесс получения из жидкой стали слитков-заготовок — для прокатки, ковки или прессования). И все становится ясно.

Поэтому глава советского Правительства понимал, что надо учить — учить министров, их заместителей, чтобы они все-таки начинали разбираться в экономике, тем более что все они сначала были производственниками. Раньше министром назначали человека, прошедшего всю служебную лестницу. Министр угольной промышленности — это человек, который сначала работал в шахте, потом руководил шахтой, затем — объединением, потом — Министерством угольной промышленности. Понимаете, это человек, который заходит в шахту как к себе домой, он все знает, ему не нужно ничего показывать. То есть все они были профессионалы в своей области, но, естественно, не экономисты, и Косыгин хотел их образовать.

И я помню, что в 70-х годах он поручил своему заместителю Владимиру Алексеевичу Кириллину, организовать обучение Совета Министров. Кириллин был председателем Комитета по науке и технике, выдающимся энергетиком, членом-корреспондентом АН СССР, доктором, профессором с большим опытом научной и преподавательской работы. Он занимался электростанциями, созданием генераторов, передачей энергии на дальние расстояния. Это был настоящий академик, не по должности выбранный. Тогда тщательно следили, чтобы академиками становились люди, известные в науке, с международным авторитетом и т. д.

Для обучения был выбран Свердловский зал Кремля, сейчас он называется Екатерининским. Зал рассчитан мест на двести, там иногда проходили пленумы ЦК. Кириллин тогда всех удивлял, его доклады сопровождались цветными слайдами на гигантском белом экране. В те времена это было новшество, слайды специально изготовляли в Институте технической эстетики. Также Кириллин пользовался лазерной указкой, что тоже было большой редкостью.

Занятия проходили следующим образом. В первом ряду сидел Косыгин, его замы и министры располагались в следующих рядах и т. д. Раз в две недели приглашали кого-то из крупных ученых, он читал часовую или полуторачасовую лекцию на научную тему, имеющую большое практическое значение. Потом лектору задавали вопросы.

Позже сам Косыгин выступил перед министрами с лекцией о сварке. Кириллин рассказывал об энергетике. Николай Мельников, первый ректор Академии народного хозяйства СССР, — о топливно-энергетическом комплексе Союза. Видный академик Виктор Михайлович Глушков, пионер советской кибернетики, прочел доклад об автоматизированной системе управления (АСУ), о покрытии всей страны центрами АСУ. Химики выступили по полимерам…

Также были лекции, посвященные экономике и применению математики в экономических исследованиях. Одну из главных ролей в этой отрасли играл, конечно, выдающийся академик Леонид Витальевич Канторович, лауреат Нобелевской премии, фактически мой учитель. Он не был руководителем моей докторской диссертации, но я развивал его идеи. Хотя он сам никогда не считал, что он мой учитель, и всегда возражал, когда я при нем говорил это. Если сказать кратко, Канторович — мировая величина, гений. Затем — академик Николай Прокофьевич Федоренко, директор Центрального экономико-математического института АН СССР. Строго говоря, Федоренко не был ученым в этой области, он занимался химией. Но волею судеб оказался во главе экономико-математического института и, конечно, овладел этой наукой. Но он все время критиковал правительство, его там ужасно не любили. Конечно, Федоренко ругал не самого Косыгина, а госплан и т. д. И, наконец, в группу экономистов, выступавших перед членами Совета Министров, входил и ваш покорный слуга.

Затем, как по команде, стали обучать руководство всех союзных республик. И там особенно было почетно, чтобы у них выступил тот самый человек, делавший доклад в Свердловском зале Кремля. Я стал востребован — меня приглашали на Украину, в Белоруссию. В Армению меня раньше никогда не звали, а тут вдруг я стал для Еревана очень важным, потому что выступал в Кремле.

Причем мне было неудобно, потому что на Украине были свои выдающиеся ученые. Например, академик Владимир Сергеевич Михалевич, специалист в той же области, что и я. Уж не говорю про самогό Виктора Глушкова. Они были мои приятели, мы дружили. Когда меня позвали в Киев, я позвонил Глушкову и Михалевичу и спросил:

— Что делать?

— Как что делать?! — отвечают они. — Приезжай, мы будем тебе рады! Ты просто избавил нас от такой утомительной работы.

Они нормально отнеслись к этому. Такие были времена.

В итоге можно сказать, что идея обучения министров витала в воздухе. И поэтому Академию с самого начала стали называть «Школа министров». Фактически Академия выросла из серии этих курсов, занятий, лекций.

 

Открытие «Школы министров»

Вообще в стране было много институтов повышения квалификации. В каждом министерстве были институты для своих, но, например, чиновники ранга заместителя министра, начальника департамента — они нигде не обучались. Своя школа была у партийных — Академия общественных наук, Высшая партшкола. А вот хозяйственные кадры остались в стороне. И вот было решено вплотную заняться их образованием.

Первым начинанием в этом деле было создание высших курсов. Для них было выделено здание на «Авиамоторной», на шоссе Энтузиастов. Место «тяжелое», добираться из центра неудобно, но обучение было очень хорошее, все было оборудовано для учебного процесса. Министры туда не ходили, но их заместители и чиновники рангом пониже обучались. Я там тоже читал лекции. Так как работал я в Сибири, то раз в 10–15 дней мне приходилось летать в Москву.

В 1977 году была образована Академия народного хозяйства. На проспекте Вернадского для нее построили комплекс зданий — учебный корпус, гостиница и 16-этажное общежитие.

Академия народного хозяйства (АНХ) была так названа с самого начала. Само слово «академия» было взято у военных, потому что академии в качестве учебных заведений были только у них (например, Академия Генштаба).

Во главе АНХ был поставлен академик Николай Васильевич Мельников. Он был специалистом по угольной промышленности, сначала занимался открытыми разрезами, а потом стал исследовать топливно-энергетический баланс. Одно время он возглавлял Комиссию по изучению производительных сил.

 

КЕПС и СОПС

История такая. В 1915 году была основана Комиссия по изучению естественных производительных сил, ее первым председателем был знаменитый академик Вернадский. Ленин придавал большое значение этой комиссии. Это была не временная комиссия, а полноценное научное учреждение. Сокращенное название — КЕПС (Комиссия по изучению естественных производительных сил), сейчас она именуется Совет по изучению производительных сил (СОПС). Это ведомство работало при Президиуме Академии наук СССР. В ней были и геологи, и биологи, и технари. Производительные силы — это не удел экономистов. Освоение производительных сил раньше было во многом связано с природными ресурсами. Было отделение горной науки, машиностроения, металлургии, а также общенаучные: отделение физики, физико-математическое отделение, химическое отделение, биологическое, геологическое и т. д. В то же время были технические отделения: металлургии, горного дела, машиностроения и т. д. 

И в академии было много «технарей», то есть выдающихся людей в области техники. Например, люди, которые строили мосты, — знаменитые мостостроители, они были членами Академии. Много академиков было в горной науке: угольщики, металлурги. Вице-президент академии Иван Бардин – знаменитейший металлург. Александр Скочинский — выдающийся исследователь угольного дела.

Сейчас в Академии наук нет никаких угольщиков, остались еще один-два металлурга. Да и таких специальностей уже нет. Сейчас академик занимается чисто научной работой. Когда образовались министерства, им нужно было научное обеспечение, и они стали создавать свои отраслевые институты. Например, Институт угля организовали при министерстве, и такой же работал в Академии наук. Власти решили, что это дублирование функций, и все институты технического профиля отдали министерствам. Это нанесло огромный ущерб не только развитию науки, но и практики.

Скажем, был Институт электронных управляющих машин, его возглавлял академик Сергей Алексеевич Лебедев. Там были созданы первые ламповые компьютеры. Мы их создали параллельно с США, ни в Англии, ни в Японии, ни во Франции ничего подобного не было. Министерство машиностроения положило глаз на этот институт, взяло его к себе и пыталось давать свои глупые задания академику Лебедеву, особо не разбираясь в тонкостях этого дела. Ведь министр не научный работник.

Но были и мудрые министры. Так, Ефим Павлович Славский возглавлял атомное министерство. Он не был атомщиком, не был физиком, ничего в этом не понимал, но и не пытался понять. Он сделал руководителем Института атомной энергии физика Игоря Курчатова. Славский создал для Курчатова все условия, советовался с ним по разным вопросам. А вот с Лебедевым у Славского возникли трения… Лебедев один раз ему возразил, второй, третий. А чиновничий аппарат есть чиновничий аппарат. Они взяли верх, и Лебедев ушел из института. Поставили во главе института какого-то кандидата, и мощнейший центр развития электроники превратили неизвестно во что. И мы начали потом отставать не только от США, но даже и от Индии. Потом стали заимствовать американские технологии. В итоге, когда научные институты перешли под эгиду министерств — они фактически выпали из фундаментальной науки.

То же самое получилось с КЕПС. На нее положил взгляд Госплан, когда стал разрабатывать территориальные аспекты в России. У Госплана не было организации, которая бы занималась территориями, с этой сферой как раз работал КЕПС. Они организовывали экспедиции, благодаря им создавались филиалы академии: в Западной и Восточной Сибири, на Дальнем Востоке. И вот Госплан добился, чтобы КЕПС была переведена к ним из Академии. Та вроде сохранила научное руководство, но всё финансировал Госплан. И они переименовали КЕПС в СОПС — Совет по изучению производительных сил, который до сих пор существует при Минэкономразвития. СОПС сначала возглавлялся академиками, последний из руководителей был академик Некрасов, который сменил на этом посту академика В. С. Немчинова. Последний поддержал вейсманистов-морганистов, он был ректором Сельхозакадемии и выступал против Лысенко. Ну и его, естественно, обличили после сессии биологии 1948 года, изгнали из Академии. А после Некрасова во главе СОПСа стали появляться случайные руководители, доктора наук, но уже не академики, не выдающиеся ученые. Так вот, Мельникову это все не нравилось.

Мельников не был в руководстве СОПСа, он занимался угольной промышленностью, а потом взялся за топливно-энергетический баланс. Это было важнейшее дело. И он стал членом Президиума Академии наук, он был уважаемый академик, очень активный, относительно молодой на фоне других, хороших личных качеств, умел привлекать людей. И он решил возродить КЕПС. И Мельников через Президиум Академии провел решение создать КЕПС и его возглавил. Поэтому существовали параллельно КЕПС и СОПС.

Это было в 70-е годы, а я стал руководителем КЕПСа в 1985 году. Я приехал из Сибири, и меня назначили председателем Комиссии. До меня был академик Лев Александрович Мелентьев, который мне уступил это место. У него было много постов. А до него был Мельников. И Мельников возглавлял КЕПС, а оттуда он перешел в АНХ, как и я.

Таким образом получается, что Мельников возродил КЕПС и оставил его, передал академику Мелентьеву, выдающемуся исследователю в области энергетики.

 

«Это был аналог военной академии»

И вот Мельников возглавил АНХ. Он сочетал науку и практику, занимался карьерами, топливным балансом — он знал народное хозяйство.

В АНХ было два главных типа образования. Это, во-первых, долговременные программы. А во-вторых, была организована очная двухлетняя программа с отрывом от производства. Получается как бы аналог военной академии, когда майор уезжал на два года учиться в Москву.

На двухлетку приглашали разных людей, например директоров заводов. Причем определяло список приглашенных Управление кадров ЦК КПСС. Затем тот же ЦК распределял окончивших Академию по руководящим должностям, с учетом их характеристик, данных в АНХ. Многие директора становились заместителями министров, начальниками главков и т. д. Условия этой двухлетней программы были исключительными. Например, Академия снабжалась из специального буфета продуктами, потому что она была на особом положении, при Совете Министров.

Очень низкая была норма часов для профессоров — 130 часов в год «горловой нагрузки», то есть почти ничего. Нормальная нагрузка для общественных наук: политэкономии, марксизма-ленинизма, философии — 360. И туда направлялись люди, которые уже по возрасту или по болезни не могли выдерживать ритма работы в Правительстве или в ЦК, где надо сидеть до позднего вечера, да и в субботу часто выходить. Видные люди передавали здесь свой большой опыт начинающим управленцам. Таким образом, профессорско-преподавательский состав формировался частично из сотрудников ЦК КПСС.

 

«Время было нехорошее»

Мельников умер в 1980 году, это произошло неожиданно, ему было немногим более 70 лет. Ректором после него стал академик Е. М. Сергеев, специалист по инженерной геологии, он занимался подземными водами. Сергеев через несколько лет ушел, и АНХ возглавил Е. К. Смирницкий, руководитель группы консультантов при социально-исследовательском отделе ЦК КПСС.

В ЦК КПСС был огромный социально-экономический отдел. Его часто возглавлял кто-то из секретарей ЦК или даже членов Политбюро. Время от времени был просто назначенный руководитель отдела, например Борис Иванович Гостев, который потом стал министром финансов СССР. Долгое время этот отдел был без начальника. В каждом важном отделе были консультанты. Многие выдающиеся ученые были консультантами. Арбатов или Богомолов — крупные ученые, были на этой должности в ЦК, не будучи еще академиками. А потом из консультантов они вдруг сразу становились директорами институтов, а это был очень высокий пост.

И вот Смирницкий был руководителем группы консультантов на уровне заместителя начальника отдела — это очень большая должность в ЦК КПСС. А до этого он, доктор наук, профессор, возглавлял Институт экономики в Свердловске. Он был один из первых его директоров, один из создателей этого учреждения. Смирницкого взяли консультантом в ЦК КПСС, потом он дорос до руководства группой консультантов. Он участвовал в войне, был уже не молод. Я с ним дружил — очень хороший человек, причем он разбирался в народном хозяйстве, работал на Урале. В общем, в Центральный комитет пришел практик, консультанты занимались конкретными проектами.

Но в ЦК у него возник конфликт с парторганизацией. Это было уже во времена перестройки. Или Смирницкий с кем-то себя не так повел, или наоборот, я не знаю всех подробностей, в общем, его не выбрали в партком. И более того, партком написал на него кляузу в ЦК. Его освободили от должности в Центральном комитете. А Смирницкий ужасно обиделся на Академию. Потом АНХ около полугода была без руководителя. И никто не хотел сюда идти… И время было нехорошее — 1989 год, уже начался полуразвал Союза.

 

«У нас хозрасчет был в крови»

Когда Мельников был ректором, он приглашал людей из Академии наук (АН СССР). Он и мне предлагал возглавить кафедру, но я был в Новосибирске, мне показалось это неэтичным. Я был директором института новосибирской академии — как же я буду заведовать кафедрой в Москве…

Говорю ему: «Я вам лекцию готов прочитать, пожалуйста, бесплатно, как хотите. Но быть завкафедрой, находясь при этом в Новосибирске, — это противоестественно». Тем более это было время, когда совместительство, мягко говоря, не поощрялось, а по сути запрещалось. В АНХ был один поток, сто человек на курсе, на двух курсах — двести, еще три потока — повышение квалификации (агрокомплекс, машиностроители, строители), все друг друга знали.

А в Новосибирске я был руководителем огромной организации в Сибирском отделении Академии наук СССР. Это был не только большой институт с филиалами по Сибири, человек 600, но и хозрасчетный институт, который внедрял наши разработки, в том числе и экономико-математические. Огромный экономический факультет, факультет для директоров, который мы создали, издавался журнал ЭКО — 185 тысяч экземпляров. Также я был членом Президиума Сибирского отделения — единственный экономист, на которого возлагалось руководство жилищной комиссии Сибирского отделения, распределение квартир. Кроме того, я возглавлял Комиссию по внедрению.

Сибирское отделение содержалось за счет бюджета России, который был очень бедным. Нам все время недодавали деньги, и мы очень много должны были зарабатывать. Поэтому у нас в Сибирском отделении хозрасчет был в крови, иначе бы мы не выжили — там все дороже, а денег мало. То есть я был загружен под завязку.

 

«Было несколько попыток втянуть меня в Правительство»

В 1985 году Горбачев перевел меня в Москву, хотел сделать своим помощником. Я не пошел, потому что надо было работать в ЦК, а я хотел остаться в науке. Я сказал Горбачеву, что буду выполнять все его поручения, но прошу меня не называть помощником, не переводить на работу. Он согласился. Я честно с 1983 по 1987 год ему помогал в делах, которые он мне поручал. Потом я стал председателем КЕПСа и вздохнул с облегчением.

Я никого из Сибирского отделения не взял, поэтому не мог заниматься своими исследованиями в области применения математики в экономике. Эта работа была прикладной, требовался коллектив, а в Москве его у меня не было. И я переквалифицировался, стал заниматься экономикой СССР, а теперь России, макроэкономикой страны.

Вскоре меня выбрали академиком-секретарем, то есть руководителем отделения экономики, в котором было 15 институтов. Раньше было международное отделение, которое сейчас существует отдельно, оно было в составе экономического института. Это было огромное отделение с очень большими задачами… И я стал членом Президиума уже большой Академии (АН СССР), был выбран как академик-секретарь. Это все-таки научная работа, моя специальность. Я в нее втянулся, и меня однажды пригласили на самый верх. В 1989 году было несколько попыток втянуть меня в Правительство на разные должности, но я всегда отказывался, потому что я семь лет работал в Комитете по труду и зарплате.

Это первая моя работа была сразу после окончания института с 1955 по 1961 год во главе с выдающимся ленинцем Лазарем Моисеевичем Кагановичем. Это был мой первый руководитель, и он меня помнил даже спустя долгое время. Я один раз его встретил на Фрунзенской набережной, остановился и говорю:

— Здравствуйте, Лазарь Моисеевич!

— А, Абел, привет!

— Лазарь Моисеевич, как, вы меня помните?!

— А я всех помню.

Вот память! У него была привычка: докладывать должен тот, кто писал бумагу. Например, если документ составлял самый низкий клерк, докладывать должен именно он, а не его начальник. Сам руководитель при этом стоял, а клерк сидел перед Лазарем Моисеевичем. А я часто писал, поэтому я ему и докладывал, и начальнику было комфортно. При мне Каганович не кричал, не бил. А так он с начальниками, как говорится, не церемонился — кидал в них телефонами, занимался рукоприкладством, как потом выяснилось из письма ЦК КПСС о его антипартийной деятельности. Об этом мы, естественно, не знали. И я видел всю эту аппаратную работу и представлял себе, что значит работать в Правительстве — перекладывать бумажки, работать на корзину.

Кроме того, это было время не правительственное, страна разваливалась… И ты ничего не можешь сделать, ты же не высший руководитель, у тебя таких полномочий нет. Никакого желания идти работать в Правительство не было, поэтому я категорически отказывался, говоря, что хочу заниматься наукой.

 

«Я довольно быстро навел порядок»

В 1989 году меня назначили ректором Академии народного хозяйства. Я не стремился сюда попасть, вообще мне, честно говоря, надоела руководящая работа, которой я занимаюсь с 1957 года. Нельзя всю жизнь быть руководителем.

И я долго манкировал, месяца три не выходил на работу, думал, может, кто-то еще согласится. Но ничего не рассосалось, на меня прикрикнули. В общем, мне пришлось выйти на работу. Я, как всегда, в девять утра пришел. Кабинет закрыт — ни секретаря, ни отдела кадров, ни канцелярии. Вообще никого — одни уборщицы… Я попросил уборщицу открыть дверь, она открыла. Тут пришла секретарша: «Ах-ах-ах! Никто никогда тут в девять не приходит…» Ну, я довольно быстро навел порядок.

И вот я был ректором с 1989 по 2002 год, 13 лет. Когда я пришел, парторганизация в России стала более аморфной, повысился градус критики. Это была эпоха Ельцина.

В АНХ я пришел членом Президиума Академии наук СССР. На новом месте я не пытался ни с кем расправиться, не хотел никого увольнять. Ну, разве что кроме исключительных случаев, когда человека уличали в воровстве или была вопиющая профнепригодность. Работая в научных коллективах, я следовал принципам демократизма, и каждый мог ко мне зайти, минуя секретаря. Средний возраст профессоров был 67 лет, и многих пожилых сотрудников я сделал консультантами.

Я хотел со всеми сохранить хорошие отношения, но попадались и совершенно неприятные люди. Например, один членкор, который расправлялся со многими социологами, в том числе и в институте, который я возглавлял. Он на всех писал доносы. Но я его не выгнал, хотя мне и говорили: «Как ты его можешь терпеть?!» Единственное — я ликвидировал его кафедру «Марксизм-ленинизм». Я его спокойно отстранил, без каких-либо трений и конфликтов…

 

«Если ректор сказал — надо выполнять»

Но все-таки мне приходилось и проводить репрессии в организации. Однажды ко мне пришел мой друг академик Тихонов, сельхозник. Он был первый вице-президент в Сибирском отделении Сельскохозяйственной академии, мы дружили по Сибири. Очень крупный ученый. Он мне и говорит:

— Абел, я рад, что ты пришел. Как дела?

— Как в Академии? — спрашиваю.

— Все хорошо.

— Как у тебя работа?

— Все хорошо. Да, — говорит, — мелкий вопрос есть. Ты знаешь, у нас какая-то странная система: в командировки ты должен ехать за свой счет, а потом тебе компенсируют. Меня пригласили в Германию, я пошел к ректору, он разрешил. Я поехал за свой счет — купил билет, вернулся. И вот уже два месяца прошло, все хожу, а бухгалтерия не платит.

— Ты был у главного бухгалтера?

— Был. Говорит: нет денег, подожди, еще подожди. А вот уже два месяца прошло.

Ну, я думаю, что это мы легко устроим. Позвал главного бухгалтера при нем, говорю:

— Расскажи.

— Да, правда, как-то мы затянули, но я в течение недели решу этот вопрос, — отвечает бухгалтер.

— Ну вот, видишь, как просто.

Проходит недели две–три, я сформировал первый Ученый Совет, включил туда и Тихонова. Встречаемся, я говорю:

— Ну как, все хорошо?

— Все хорошо.

— Выплатили тебе?

— Нет.

— Почему нет?! Она же обещала. Ты пошел к ней?

— Пошел.

— Что она сказала?

— Да мне неудобно тебе говорить, что она сказала.

— Нет, скажи.

— Она ответила: мало ли что сказал ректор, что он в этом понимает, не выплатила и не буду платить.

Я ее позвал, говорю:

— Выплатили?

— Нет.

Тогда я говорю:

— Берите лист бумаги и пишите ректору: прошу освободить меня по собственному желанию. Я делаю для вас добро, я могу вас уволить по статье за профнепригодность. Но я не хочу вам портить жизнь и обещаю не писать на вас плохую характеристику, вы главный бухгалтер.

Она заплакала и ушла, стоит в коридоре, плачет, все проходят… Тут входит мой товарищ Проценко и говорит:

— Так же нельзя, она хорошая женщина, красивая, а ты ее довел до слез.

— Ну, а как я могу поступить?

В конце концов я опять ее позвал, говорю:

— Хорошо, я вас перевожу на должность рядового бухгалтера, лишаю всех премий. Если вы будете хорошо и честно работать, то через полгода я возвращу вам вашу прежнюю должность. Вы также должны порекомендовать мне кандидатуру на ваше место и будете помогать этому человеку в работе.

Она на это согласилась и потом была хорошим бухгалтером. И все поняли: если ректор сказал, значит надо выполнять. Я очень за этим слежу, даже в мелочах. Если дело не выполняется, если ты должен все время проверять, выполняют или не выполняют, если ты, давая поручение, не уверен, что его выполнят, так нельзя.

А вот с научными работниками дело обстоит по-другому. Я давно пришел к выводу, что нельзя им давать приказы и говорить: «Сделай то-то и то-то». С ними надо советоваться: «Как ты думаешь, правильно ли будет, если мы сделаем то-то? Не возьмешься ли ты?» То есть надо сделать так, чтобы это было его дело, а не навязанное, потому что люди эти независимы. И я давно понял, что надо вводить демократические порядки. Но в то же время у меня достаточно высокие требования к результатам исследований.

У меня не было другой работы, кроме управленческой, я нигде не совместительствовал, прекратил заниматься бизнесом, когда стал ректором. Я имел консультационную фирму, ничего я сюда не привнес. И внутри Академии ничем больше не занимался, не руководил никакой кафедрой, не вел никакую программу, я был только ректор.

 

«Академию пытались ликвидировать»

Вообще в те годы было очень трудно, приходилось фактически выживать. Лишь в самом начале жилось относительно легко, все-таки год-полтора продолжалось советское время. А потом началось страшное. Были предприняты попытки ликвидировать Академию — пережиток СССР. В Союзе все министерства уничтожены, а мы организация при Правительстве СССР. Почему мы должны перейти в РСФСР? Мы должны были быть упразднены, как СССР.

Я пришел в сентябре 1989 года. В стране еще только начинался кризис, и все было по-старому. Был всеобщий дефицит, но наша Академия снабжалась с особых баз. В нашей столовой, в буфете никакого дефицита, естественно, не было. Работники Академии обеспечивались продуктами, регулярно платилось жалованье, были хорошие льготы. У слушателей, которые здесь обучались, сохранялась зарплата по месту работы, а еще они получали стипендию 600 рублей. Это были большие деньги.

В те времена слушателей по-прежнему назначало ЦК. Если кто хотел, мог даже с женой приехать. В моем распоряжении как ректора было два подъезда квартир на улице Анохина. Я мог расселить там 20–30 семей слушателей даже с женами.

То есть у нас был почти санаторий … Я удивился, увидев однажды, что в здании нашего общежития располагается филиал первой поликлиники кремлевки. То есть условия были идеальные.

Конечно, на первых порах у меня были трудности. Я должен был разобраться, что тут преподают и так далее… Это была старая советская система. Академия была рассчитана на 100 человек, ежегодно принимаемых на двухлетнюю, так называемую академическую программу, и еще было три потока по три месяца повышения квалификации. Это было время, когда уже говорили о необходимости перехода к рыночной экономике, о необходимости сочетания социализма с рынком, и раздавались призывы учить рыночным дисциплинам, бизнес-образованию. Говорили, что нужно ввести маркетинг, обучать людей с учетом западного опыта, где есть профессиональные степени управления, в частности MBA, и так далее.

 

«Нужны свежие силы»

Правительство незадолго до этого решило при нашей Академии создать высшую коммерческую школу для того, чтобы обучать людей, как вести бизнес за границей. В стране вовсю возникали совместные предприятия, кооперативы, начали создаваться первые коммерческие банки, и мы должны были эти вопросы тоже как-то решать. А у нас такого и близко не было. Коммерческая школа была только на бумаге, фактически ничего не было сделано. И в постановлении было написано, не очень ясно, что она может быть отдельным юридическим лицом, а может быть частью академии. Я сразу включил ее в состав АНХ.

Главной моей задачей стало кадровое обновление, потому что ясно, что с такими кадрами задачи, которые ставят перед Академией, не выполнишь. Кроме того, там было много лабораторий, возглавляемых дочками, племянницами, сыновьями министров. Эти учреждения неизвестно чем занимались, неизвестно как отчитывались, никакой ответственности за результаты своей работы не несли. В то же время они занимали целые этажи второго корпуса. Надо было с ними разобраться, выяснить, чем они занимаются. Кстати, и моя дочка в одной из таких лабораторий работала, но я ее сразу, конечно, в соответствии с советскими законами убрал, потому что нельзя родственников в подчинении иметь. Она была вынуждена уехать в Америку, потому что не нашла в России приличной работы, а здесь она работала старшим научным сотрудником и была на хорошем счету.

Мне было уже под шестьдесят, и всем моим друзьям примерно столько же, приглашать их было не уместно. Кроме того, большая часть моих товарищей была в Новосибирске, а я принципиально никого оттуда не перетаскивал. Поэтому я фактически был один. Впрочем, и в Москве у меня было много знакомых, я знал всех более или менее видных экономистов, но своего ядра, своей команды не было. У меня вообще не было людей, которых я мог бы пригласить и сказать: ты будешь коммерческий директор, ты — финансовый директор, ты — главный бухгалтер. Обычно хороший хозяйственник имеет команду, причем, когда он переходит с одного места на другое, вместе с ним тоже кто-то переходит. А со мной никто не перешел, кроме моей помощницы из Новосибирска Лилии Денисовой, она кандидат наук, первая моя аспирантка в Сибири.

Итак, я рассматривал кафедру за кафедрой, лабораторию за лабораторией. Когда я стал создавать коллектив, то понял, что нужны свежие силы. Мне было трудно их привлечь, потому что я не дружил с тридцати- и сорокалетними. Я их не знал — это другая возрастная категория… Но все-таки отдельные люди мне были известны, я с ними сотрудничал. И я хорошо знал Леонида Евенко, он был главой отдела управления в Институте США под руководством моего друга Арбатова, изучал опыт Америки, Японии, годами там сидел, прекрасно говорил по-английски, а в последнее время занялся бизнесом, создал консультационную фирму. Поэтому он мне был интересен. Кроме того, Леонид Иванович известный специалист по управлению, автор солидных трудов. И я пригласил Евенко на роль директора высшей коммерческой школы. Он ее переименовал в Высшую школу международного бизнеса. Привел с собой человек 60, из них 15 докторов, в том числе из Института США и Канады. Это были его ровесники — лет 40–45. Он очень активно взялся за дело, мне это понравилось.

 

«Мой выбор пал на Гайдара»

Но все-таки это была прослойка 40-45-летних уже состоявшихся людей. А мне нужны были 30-летние, которых можно было посылать на обучение. Конечно, можно отправить за рубеж и 45-летнего, но это не очень удобно.

Я долго присматривался, и мой выбор пал на Егора Гайдара. Он в это время был корреспондентом «Правды». Тогда эта газета стала меняться в худшую сторону, а он был человек либеральных взглядов. Я с ним был хорошо знаком, потому что в последний период Горбачев стал привлекать его на дачи ЦК, а я там много работал. Я читал также его статьи в «Коммунисте», знал, что он вел экономический семинар, в том числе с Чубайсом. Я видел в Гайдаре лидера волны молодых экономистов, и я ему позвонил, на что он с радостью откликнулся, приехал.

Я предложил ему перейти в АНХ, создать исследовательский институт при Академии. Он согласился сразу и назвал его Институт экономической политики. Я обещал Гайдару не вмешиваться в его работу, предложил ему взять свою команду, выбрать любое помещение.

Гайдар не пойдет работать в преподаватели, я знал это, он исследователь по натуре. И я не думал тогда об исследованиях, я хотел, чтобы здесь была прослойка 30-летних. Этих людей я хотел привлечь к преподаванию. К тому же их можно послать за границу, они знают язык.

И вот я позвал своих хозяйственников, финансистов и произнес перед ними речь, я ее очень хорошо продумал тогда: «Если я вам что-то скажу и вы не сделаете, я вас отругаю, в крайнем случае объявлю выговор, но если вам скажет Егор Тимурович и вы это не сделаете, я вас сразу уволю. Этот институт имеет приоритет, это главная организация в Академии».

По-другому бы не получилось создать институт. И если бы Гайдар столкнулся с бюрократией, то ничего бы у него не вышло. К этому институту было очень хорошее отношение. Они сразу занялись проблемой перехода России к рынку, изучением рыночных реформ в других странах. Он ко мне приходил, рассказывал, чем они занимались, но я никогда не вмешивался, в их совещаниях участия не принимал.

Институт Гайдара был структурным подразделением Академии. Егор Тимурович пригласил к себе всех молодых, исключением был один Ясин — примерно моего возраста, которого я хорошо знал и с которым много работал. А так все были молодые – 30–35 лет.

Гайдар проработал у нас совсем немного — год-полтора, до 1991-го. Затем он ушел в Правительство, взяв всех своих ключевых сотрудников. Но институт продолжал существовать, уже с новым директором. Когда Гайдар ушел из Правительства, он вернулся институт и попросил меня сделать его самостоятельным, уже не при Академии.

И я выступил учредителем самостоятельного института, договорился с Отделением экономики РАН, которая тоже выступила учредителем. И благодаря Чубайсу, который возглавлял Госимущество, он получил помещение и там обосновался. Гайдар взял всех своих сотрудников, свое оборудование. А я остался членом их Ученого Совета.

 

«Мы были оптимисты»

Затем в научных лабораториях я нашел человек десять вполне достойных молодых людей, со знанием языка. Стал их посылать на обучение. Дело в том, что в 90-е годы было трудно жить на заработанные деньги, они постоянно обесценивались. И я, чтобы прокормить семью, в свои летние отпуска читал лекции в Америке. Я знал деканов Гарварда, и я с ними договаривался о том, что они с нас берут в четыре раза меньше, чем с других при стажировке. А там я был на особом положении — академик, почетный член Эконометрического общества, почетный член академии Англии и других стран. Мои книги переводили за границей. Ведь надо было людям платить командировочные, нужны были деньги на питание. В США, конечно, требовали, чтобы я об этом никому не рассказывал, ведь это, конечно, прецедентное дело, исключение для России, которая только становится на ноги.

Пока я этими вещами занимался, наша страна катилась под откос. Положение было все хуже и хуже, дефицит нарастал, денег не хватало, росла инфляция, деньги ничего не стоили, возник черный рынок. И с конца 90-го или уже в 91-м начались перебои с зарплатами со стороны Минфина. Также задерживались платежи на коммунальные услуги.

Это довольно неожиданно свалилось на нас. АНХ была государственная организация, у нас не было никакого хозрасчета, мы не вели платных программ и полностью зависели от бюджета. Но мы были оптимисты и надеялись на наше привилегированное положение, ведь мы были единственной подобной организацией при Правительстве. Неужели не хватит денег?

Но денег не хватило. Проходит месяц — не платят, два — не платят, коммунальные услуги не платят, энергетики пытаются отключить свет, связисты хотят отключить телефоны. Я побежал в Правительство:

— Что делать? Денег не дают, хоть распускай.

Там мне сказали:

— Ты везде выступаешь и говоришь, что нужна самоокупаемость, самоуправление. Вот и покажи на своем примере. Пойми, у нас нет денег даже на содержание милиции. Ты понимаешь, насколько это опасно? Мы задолжали пенсионерам. А у тебя благополучная организация. Займитесь платным обучением.

Я отвечаю:

— Хорошо. Я готов и понимаю вас, но дайте средства хотя бы на три месяца, надо же подготовиться.

К счастью, на три месяца дали. Мы кое-как покрыли долги. Затем я позвал ведущих сотрудников и говорю:

— Что делать?

Советы обычные:

— Вот у меня есть знакомый, он племянник такого-то, он ему даст, тот передаст бумагу и нам будет легко.

Я говорю:

— Слушайте, я общался с самим Председателем Правительства, о чем вы вообще?!

 

«Никаких плановых отделов, никаких управлений»

В общем, я предложил такую схему: мы делим Академию на юридически несамостоятельные части, на бизнес-единицы, бизнес-школы. И каждая зарабатывает деньги. Все, что она заработает, — принадлежит ей, за исключением маленькой части, которую мы берем на оплату коммунальных услуг.

Далее — каждая часть профессорско-преподавательского состава выбирает себе руководителя, а также комиссию, которая занимается финансовыми вопросами. Я как ректор даю полномочия каждому руководителю каждой организации иметь свой счет в банке и заработанные деньги переводить туда. Конечно, наша центральная бухгалтерия будет держать ситуацию под контролем, но очень мягким, и ответственность за все будет нести финансовая комиссия и тот, кто подписывает бумаги.

Даю следующее условие: если за полгода бизнес-школа не сможет выйти на самоокупаемость, то мы меняем ее руководство. Выберут новое начальство — еще срок полгода. Если и тогда не смогут заработать, то увольняются все преподаватели. Следовательно, это подразделение не может выжить в наших условиях.

И как-то стали выживать — с большим трудом. Все продал — гараж, машины, зачем нам 30 автомобилей! Я сократил 500 человек — всю обслугу, всех сантехников. Остались один проректор, одна секретарша, один человек на учебной работе. Отдел кадров — один человек, канцелярия — один человек. Никаких плановых отделов, никаких управлений. Да, самый минимум, по крайней мере в начале. В общем, кое-какие деньги накопить удалось.

И надо сказать, что постепенно люди смогли зарабатывать, научились придумывать программы, проводить рекламные кампании, разрабатывать маркетинговые стратегии. Это был мучительный процесс, особенно в первый год–полтора. Я немного помогал кому-то, в бюджет подбрасывал денег, но в основном все-таки люди перешли на свой баланс.

Позже выяснилось, что одна из структур — институт повышения квалификации, воспользовавшись такой свободой, помимо официального счета завела неофициальный. Деньги, переведенные туда, попросту присваивались. И в этом институте руководитель не поделил какую-то сумму с главным бухгалтером, они стали друг на друга жаловаться. Тогда все и всплыло. Я ликвидировал эту структуру.

Позвал людей и сказал, что так будет с каждым: «Мы даем полную свободу. Я не контролирую вашу зарплату. Вообще как ректор я получаю государственное жалованье, не я его себе устанавливаю, премий никаких не получаю. Я нигде не совместительствую, никакой коммерческой программы в Академии не веду». Мне кажется, это нормально и честно.

 

«Почему вы, профессор, получаете меньше 1000 долларов?»

В то время трудно было всем высшим учебным заведениям. В том же МГУ профессорам платили мизерную зарплату. Хотя Московский университет, конечно, был в лучшем положении, чем мы. Дело в том, что это головной вуз Министерства образования. А у нас в Совете Министров нет ни куратора, ни отдела, который нами ведает. Не ясно даже, к кому обращаться.

Деньги распределял Минфин, АНХ шла отдельной строчкой. Я считал, что мы не должны ходить с протянутой рукой и не должны лоббировать свои интересы. Поэтому в комиссию не являлся сам и не посылал своих людей. Сколько нам Правительство даст, столько даст. Но этих денег нам не хватало даже на зарплату, да и то их становилось все меньше и меньше.

Я же все время говорил своим людям: почему мы хуже европейцев? Почему вы, профессор, получаете меньше 1000 долларов? Значит, вы просто плохо работаете. Не вы лично, а ваше подразделение. Вы должны зарабатывать 3000. Как на Западе, с учетом того, что у вас есть квартира, медобслуживание, у вас совсем другая налоговая система и т. д.

И по мере того как люди научились зарабатывать, я устанавливал пределы — например, почасовая оплата не ниже определенного уровня. Вы не можете профессору установить ставку ниже такой-то, доценту такой-то. Потом я создал аккредитационную комиссию, возглавил ее, и она начала регулировать состав преподаваемых дисциплин. Бизнес-школы стали отчитываться, что они собираются преподавать, кто будет читать лекции, какие программы. Требования все время ужесточались. Потихоньку ситуация вошла в нормальное русло. Через два года мы стали зарабатывать больше других.

Надо сказать, что в разных институтах возникали школы бизнеса. В основном их организовывала молодежь, старая профессура на это не была способна.

Скажем, в МГИМО в 1988 году возникла школа бизнеса. Ее создал тогда молодой парень Андрей Мануковский со своими единомышленниками. Эта школа стала зарабатывать деньги, и тогда ей подняли арендную плату. Они обогащали институт, который за счет этого добавлял денег и другим. Но старые профессора не могли понять ситуацию. В конце концов эта структура стала испытывать некоторые трудности. Тогда в 1995 году они пришли ко мне и сказали: мы хотим перейти в вашу Академию. Я их с удовольствием взял при условии, что он не поссорят меня с ректором. Ректор был не против, конфликта никакого не было. Теперь это одна из наших лучших школ — ИБДА (Институт бизнеса и делового администрирования).

Так как они из МГИМО, то они были связаны с иностранцами теснее, чем мы, и говорили на двух–трех языках. Эти молодые ребята быстро переняли западные нормы и стандарты. Они стали членами ассоциации FMD и нас туда потянули, мы тоже вошли туда. Оно многое дали Академии. Сейчас ректор ИБДА — Сергей Мясоедов. Собственно, Мануковский был его начальником, а потом занялся недвижимостью и уехал в Канаду. Мы с ним дружим до сих пор.

Примерно таким же образом у нас оказался Анатолий Вячеславович Бусыгин, декан нашего факультета экономических и социальных наук (ФЭСН). Он пришел из ММО, где создал институт предпринимательства для специалистов. Ситуация там развивалась по сценарию МГИМО, и Анатолий Вячеславович оказался у нас. И наш ФЭСН, где он трудится деканом, — прекрасный факультет, его еще выбрал Гайдар для своих детей.

Кроме того, в рамках этих бизнес-школ мы вводили программы MBA (Магистр делового администрирования), скажем, MBA для дневников, для вечерников, для заочников, курсы повышения квалификации. Причем с разным наполнением: это и банковское дело, и финансовый менеджмент, и инновационный менеджмент, и корпоративные финансы. Во главе программ стояли директора, а научными руководителями были доктора, кандидаты наук.

Например, у нас есть программа DBA (Доктор делового администрирования), на нее принимают человек 25–30, есть и две группы в Казахстане по 15 человек. Это трехлетняя программа, то есть три курса здесь и шесть там. Наши люди выезжают туда, но есть достойные кадры и в самом Казахстане.

В 1993–1994 годы Академия перешла в новое качество, сформировались собственные факультеты — бизнес-школы, которые приносили достаточно денег для существования самих себя и АНХ. Доходы росли с каждым годом, и уже в 2002 году, когда я уходил, Академия зарабатывала около 30–40 миллионов долларов. Так, Институт бизнеса и делового администрирования Мясоедова зарабатывал пять миллионов, по четыре миллиона — Высшая школа международного бизнеса Леонида Евенко, Высшая школа корпоративного управления Сергея Календжяна и так далее.

Потихоньку наиболее сильные люди организовывали уже не одну программу, а две–три, создавались отделения. И когда они стали достаточно зарабатывать, мы их выделяли в отдельные школы. Так возникли ВШКУ Календжяна, факультет финансов и банковского дела Седы Насибян, Высшая школа финансов и менеджмента Елены Лобановой.

Бόльшая часть школ вышла от Олега Проценко. У него была общая школа, где зарождались программы, потом они так же отделялись.

А вот, например, из школ Мясоедова и Бусыгина никто не вышел, у них не было подразделений.

Когда я уходил, было, по-моему, уже 18 факультетов в Академии.

 

«Мы — родоначальники MBA в России»

Вообще с точки зрения рынка мы, наша страна — дети. Нам 20 лет, а рынку — 200. Соответственно, такой же возраст и у бизнес-образования. На Западе эти традиции живут еще с послевоенного времени, у них есть яркие, сильные школы, где преподают звезды мирового уровня. В Америке, например, более 1000 бизнес-школ, из них аккредитованы 400. Для этих образовательных учреждений в США есть определенные требования: два года обучения MBA (кроме ExecutiveMBA — там допускается полтора года), 24 обязательных предмета, не менее 50 зачетов и т. д.

Мы взяли эти критерии и создали свою систему MBA — уже под нашим руководством. Так, при нашем участии была учреждена Российская ассоциация бизнес-образования (РАБО). Долгое время президентом РАБО был Леонид Евенко, сейчас ею руководит Сергей Мясоедов. Мы были родоначальниками MBA в России и вывели его на государственный уровень. Также мы установили стандарты МВА в нашей стране. У нас 2000 человек обучались МВА по всем специальностям.

Кроме того, я вел различные курсы, развивал связи с зарубежными организациями и добивался, чтобы Академия выдавала дипломы западных университетов, бизнес-школ, чтобы у нас были программы двух дипломов. И в Академии работают около десятка таких программ. Сначала мы разработали совместную программу с Калифорнийским университетом. Диплом этого университета подписывает сам губернатор штата.

История такова. Одного из профессоров Академии — Гозмана, специалиста по применению математики в экономике, позвали в США читать лекции. Это было еще в 1989 году. Партком выступал против, потому что у него дочь в Израиле. Подозревали, что Гозман хочет уехать в Америку и там остаться. И я с ним откровенно поговорил. Он сказал тогда:

— Ну куда я уеду от моей жены?! Она работает в оборонном комплексе, ее за границу не пускают. Как это — я поеду туда, а она будет здесь?!

Я ему поверил и поручился за него. Гозман там блестяще проработал два года и вернулся с благодарственным письмом от ректора университета. Она писала, что очень довольна нашим профессором, что у них преподавания такого класса никогда не было. Также в послании говорилось, что их вуз готов начать с нами объединенную программу и выдавать совместные дипломы. Сначала мы разработали программу переподготовки, а потом взялись за МВА. Позже я стал почетным доктором права калифорнийского университета, и наша совместная программа успешно работает до сих пор. Фирмы охотятся за выпускниками этой программы, им готовы платить огромные деньги. Причем программа прошла аккредитацию в США, она входит в справочники МВА.

Есть еще замечательная Кингстонская программа. Кингстонский университет был основан не так давно, он младше, скажем, Оксфорда или Кембриджа, зато его школа бизнеса и права считается одной из лучших, с типичным английским образованием.

Когда мы стали уже усиленно развиваться в этом направлении, к нам пришел английский социолог Теодор Шанин. С ним я хорошо знаком, он был редактором одной из моих первых книг — о перестройке, на английском языке, также он меня приглашал читать лекции в Кембридж. Шанин заведует кафедрой социологии в Манчестерском университете, изучал российскую социологию в сельском хозяйстве, работал с академиком Татьяной Ивановной Заславской, моим соратником по Новосибирску.

И мы с Шанином создали Московскую высшую школу социальных и экономических наук, как аналог London School of Economic and Social Science. Наряду с экономикой там изучаются право, политология, психология, социология, менеджмент и т. д. Долгое время я был Председателем Попечительского Совета этой школы.

Причем британцы поставили требование: у нас должна быть библиотека на английском языке. И мы нашли профессионала-англичанина, он составил список необходимых книг, периодики и т. д. И мы сделали английскую библиотеку, она находится в нашем корпусе В. Это очень современное книгохранилище, все в открытом доступе, книги выдаются на дом. Также там есть компьютеры, связанные с другими иностранными библиотеками, и если какой-нибудь книги нет, ее можно найти по сети.

 

«Путин попросил остаться»

Вообще я хотел уйти с поста ректора еще в 1997 году, потому что мне исполнилось 65 лет. В России есть закон, согласно которому ректор или проректор высшего учебного заведения по достижении этого возраста должен подать в отставку. В виде исключения организация, которой принадлежит этот вуз, имеет право оставить его еще на пять лет, если при тайном голосовании конференции института этот человек получит большинство голосов.

И вот я подал заявление об отставке в Правительство. А тогда в кабмине была напряженная ситуация, как раз перед кризисом 1998 года. В общем, пришли новые люди, начались реформы, и мое заявление никто не рассматривал. Черномырдина сняли в 1999 году, появился Кириенко, затем его сменил Примаков, за ним пришел Степашин, а после него — Путин. Никто не рассматривал заявление, только Путин рассмотрел. Это был уже 1999 или 2000 год. Владимир Владимирович пригласил меня и сказал:

— Я не могу свою деятельность начинать с того, чтобы отправить вас в отставку.

— Я сам прошусь.

— В это никто не поверит. Поэтому я прошу вас остаться.

И издал распоряжение — продлить срок полномочий Аганбегяна до сентября 2002 года, то есть до того момента, когда мне исполнилось 70 лет.

«Мы с Мау сделали рокировку»

Где-то за полтора года до конца второго срока я стал волноваться. Дело в том, что в 1997 году я даже не думал о выборе преемника. Но к 2002 году я хорошо понял, что если я не подберу человека, который продолжит эти начинания, то все, что я сделал, может не сохраниться. Поэтому я стал думать: кто? И стал рассматривать возможных кандидатов.

Я говорил с разными людьми, в том числе с Гайдаром, который мне посоветовал остановиться на кандидатуре Владимира Александровича Мау. Он тогда руководил Комиссией по экономической реформе при Правительстве. Я пригласил Мау примерно в 2000 году — именно в качестве приемника.

Говорю ему:

— Я хочу, чтобы ты был приемником, но в конечном счете все должен решить коллектив.

И я предложил Мау возглавить любую кафедру, он выбрал у Гайдара.

В конце года я проводил смотр всех подразделений. Ко мне в кабинет являлись ведущие сотрудники, профессора, деканы, их заместители, завкафедрами. И мы разбирались, что они сделали за год, какие вводили новые программы, какие были трудности, какой прием, сколько они заработали денег, как они оснащены, какие у них претензии и т. д. Все это фиксировалось, обобщалось, и мы пытались им помочь, дать совет. Мау при этом присутствовал, и я ему поручал подготовиться к таким встречам, пообщаться с сотрудниками. Таким образом он стал в Академии известным человеком, причем он был не проректором, а руководителем кафедры.

И вот позже у нас состоялось общее собрание, на котором тайным голосованием выбрали Владимира Александровича. Затем прошло пять лет, мы опять собрались и вновь выбрали его. Это очень хороший результат, он говорит о том, что мы не ошиблись в ректоре.

Владимир Александрович Мау выступил с программой, главный тезис которой — не навредить. В своем выступлении он отметил, что не собирается делать резких изменений в политике Академии, что хочет продолжить прежний курс. Причем ему особенно нравится идея самостоятельности факультетов, а тогда этот вопрос всех очень волновал.

Вместе с тем он сообщил: «Мы сделаем поворот больше к исследовательской работе, ближе к Правительству». Так и происходит, и это правильно.

Он очень много уделил внимания реконструкции, модернизации зданий Академии, провел капремонт гостиницы. Это все строилось в 70-е годы, и необходимость в ремонте уже назрела.

Он мне предложил, как у нас принято сейчас в России, стать президентом Академии. Я категорически отказался. Не хочу быть президентом! Что я буду делать? Зачем мне это надо? Вместо того чтобы работать, я буду заниматься непонятно чем… Мне это не интересно, лишнего престижа мне не нужно. Я в своей жизни всякие посты занимал — уже достаточно. Нужно жить и работать в свое удовольствие, а для этого никакие должности не нужны.

Самое главное — заниматься любимым делом — исследованиями, написанием статей и книг, преподаванием… Очень хорошо для человека, когда его любимое дело становится его профессией. Так что для меня в этом плане все складывается очень удачно.

 

«Дело закончилось очень интересно»

Все эти 20 лет мне было трудно работать в том плане, что в России до сих пор царит идеология бесплатного обучения. Все комиссии, которые к нам приходили, говорили, что мы нарушаем Конституцию.

«У вас такая уважаемая организация, при Правительстве, — говорили проверяющие, — Но в Конституции написано, что в России гарантируется бесплатное образование, а у вас все платное. А раз так, то это неспроста, вы обогащаетесь».

Дальше начинается уже более пристальное рассмотрение, куда идут деньги. Масса претензий, например, почему не так много бюджетников? Но ведь это не я устанавливаю такие нормы, нам их дают сверху.

Причем эти чиновники не понимают всю важность и специфику нашего обучения, чтобы частник получал образование из государственных рук, знакомился бы с политикой. В Счетной палате сидят люди из силовых министерств, многие из них не разбираются в вопросе, не имеют никаких ученых степеней, званий. Мы просто говорим с ними на разных языках. А они чуть что — обращаются в прокуратуру.

В 1990-е годы к нам часто приходили из каких-то ведомств с бумагами: предоставьте нам те или иные сведения. Как я выяснил позже, у 80 % приходящих были липовые подписи на документах. По сути, эти люди приезжали, чтобы вымогать деньги, некоторые являлись в черных масках, клали на пол сотрудников.

В конце концов мне это надоело, и я стал всех приходящих с проверками направлять к своему тогдашнему заместителю. Он был первый проректор финансовой академии, а раньше руководил московской таможней и московским ОБХСС, генерал милиции, юрист. Когда у человека были не те подписи, мой зам тут же звонил прокурору Москвы. И тогда «проверяющего», что называется, брали за шкирку. А потом мой проректор вообще дал указание охраннику не пускать таких проверяющих, и они прекратили ходить.

Еще я пожаловался Степашину на эти проверки. Тот очень остро отреагировал, вызвал начальника управления по борьбе с особо опасными преступлениями. Он нагрубил Степашину, и тот его снял. Потом все управление думало, что это я его снял. И когда Степашин ушел, против меня сразу возбудили два уголовных дела. Газеты об этом писали.

А потом еще произошла эта история с деловым центром «Зенит». Меня тогда обвиняли в хищениях денег. Но как можно было получить эти деньги, когда они фактически не заходили в Россию? Не было никаких финансовых счетов, здание строилось на итальянский кредит. Средства переводились итальянской строительной организации, не в Россию, а в Италию. То есть я денег вообще не видел, как я мог обогатиться? Но уже одна газета говорит: миллиард присвоил, другая еще что-то пишет.

Выступил прокурор Москвы и сказал, что против меня возбуждено уголовное дело. Он выдвинул два обвинения. Первое — это использование служебного положения в преступных целях, второе — незаконный бизнес.

Очень интересно это дело закончилось. Я нанял известного адвоката Бориса Кузнецова. Он мне подарил свою книгу «Освобожден в зале суда». И мой сын, когда узнал, что против меня завели дело, приехал домой меня успокоить. Он увидел эту книгу и сказал: «Я не хочу, чтобы мой папа был освобожден в зале суда».

И нанял мне другого адвоката — не такого известного, но тоже хорошего профессионала. И если он берется за дело, то его подзащитный не попадает под суд, а все урегулируется до этого. Проходит неделя, я жду ареста или вызова. Тем временем газеты шумят и прочее. Тут звонит прокурор и говорит:

— Как вы можете так подло поступать?! Я не понимаю!

— Это я не понимаю. Это вы, по-моему, поступаете подло против меня, а я вообще не понимаю, о чем вы говорите…

— Ах, вы не понимаете! Вы и сейчас хитрите!

В общем, был совершенно непонятный разговор, я повесил трубку. Позвонил своему адвокату:

— В чем дело?

— Ах, — говорит, — прокурор засуетился! Я подписал у 23 человек в Думе во главе с Чилингаровым, вашим другом, запрос в прокуратуру. Первое — имеет ли высшее юридическое образование прокурор Москвы, второе — читал ли он Уголовный кодекс. Наш запрос связан с тем, что он обвинил известного ученого, академика по двум статьям. Первое — преступление, связанное с превышением служебных полномочий. Как видно из Уголовного кодекса, данная статья применима только к вертикали власти, то есть служебное положение — это когда человек обладает властью. А он ректор учебного заведения и никак под эту статью подпасть не может. Второе — незаконный бизнес. Как разъяснил Верховный суд, в России эта статья применима к торговле оружием, проституции и сбыту наркотиков. То есть прокурор даже не знает уголовного права и предъявляет такие обвинения на всю страну.

А в это время велась борьба Генеральной прокуратуры с Прокуратурой Москвы. Прокурор Москвы был ставленник Лужкова, который хотел завладеть этим зданием. Сначала он довольствовался 30 %, когда проводилась приватизация, а потом решил забрать все, стать полновластным собственником, а я сопротивлялся. И, возможно, возбуждение уголовного дела в отношении меня было местью…

Неприятно было работать в таких условиях, ведь я больше все-таки занимался научной и образовательной работой. А оказалось, что все время приходилось больше уделять внимания финансовым, организационным и другим делам. В конце концов, естественно, это надоедает.

 

«Я деятельность Гайдара ценю очень высоко»

И еще что касается Егора Тимуровича Гайдара. Да, я хотел снизить средний возраст профессорско-преподавательского состава Академии. В 1989–1990 годах мне была нужна прослойка совсем молодых 30-летних специалистов, тогда и появился Гайдар. Я бы не стал утверждать, что это именно я сделал ему карьеру и дал ему путь. Он бы достиг всего как-нибудь по-другому.

Когда отмечали 10-летие гайдаровского института, на юбилей пришло все Правительство, и тогдашний премьер Касьянов тоже присутствовал.

Гайдар встал и сказал:

— Давайте начнем с основателя нашего института, здесь присутствует Абел Гезевич Аганбегян, пусть он выступит.

Да, он признавал мою роль в учреждении института, однако ее не нужно преувеличивать. Я тогда специально подчеркнул, что Гайдар был, пожалуй, единственный человек, который имел четкое представление, как в тяжелейших условиях кризиса осуществить переход к рыночной экономике. Моей здесь заслуги никакой нет, я не участвовал в разработке этой программы, в отличие от его сотрудников.

Иногда Гайдар спрашивал моего совета. Я ему излагал свою точку зрения, она была отличной от его по ряду вопросов. Например, я считал, что надо индексировать вклады. Он говорил, что денег нет. Я отвечал, что и в Западной Германии не было денег, но великий Людвиг Эрхард, проводя денежную реформу, индексировал вклады. Но он не давал эти вклады населению на руки, чтобы не наполнить страну раньше времени дешевыми деньгами, не обесценить эти деньги. Поэтому вначале разрешил пользоваться десятью процентами, когда экономика развилась — двадцатью, тридцатью, но люди не потеряли свои сбережения. У нас же люди потеряли все, у них отняли вклады. Но его аргумент очень простой: денег же не было.

Мне не нравились, как они решали некоторые вопросы, но Бог с ними, это уже частное дело. В целом направленность действий реформаторов была правильная, и в труднейших условиях после развала Союза они предотвратили экономическую катастрофу. За это Гайдару низкий поклон и благодарность страны. Они не довели дело до гиперинфляции, которая бы принесла ужасные беды. Они не допустили вооруженных конфликтов и восстаний, а риск этого был. Они не дали регионам отделиться от России, а такие тенденции тогда существовали. Они сплотили все регионы на экономической базе, поставив их в зависимость от центра. В их деятельности было очень много правильных моментов, я бы даже сказал единственно возможных.

Поэтому я деятельность Гайдара ценю очень высоко. Да, были в работе реформаторов и ошибки. Но мы сильны задним умом.  Конечно, если бы пришлось это все делать снова, можно было бы провести реформы менее болезненно. Однако если бы тогда мы были на его месте, то, вероятно, сделали бы хуже. При всех бедах, которые обрушились на нашу страну в тот период, ситуация могла бы быть еще более плачевной. Однако не Гайдар виновен в этих бедах, тяжелое положение 1990-х годов в значительной мере было обусловлено предшествующими событиями в стране. Никто не осуществлял переход к новой социально-экономической формации в условиях кризиса, в условиях распада страны. Это было страшно трудно, и не дай Бог еще кому-то этим заняться…

 

Контакты

СПРАВОЧНАЯ СЛУЖБА



Многоканальный телефон:
+7 499 956-99-99

E-mail:information@ranepa.ru
ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ
119571, г. Москва,
Проспект Вернадского, д. 84
Бакалавриат и специалитет:
Call-центр:
+7 499 956-99-99 (многоканальный)
Часы работы: 10.00 – 18.00

Магистратура:
Контакты приемных подкомиссий факультетов/институтов Академии
ПРЕСС-СЛУЖБА
119571, г. Москва,
Проспект Вернадского, д. 84, к. 2





E-mail:press@ranepa.ru
Гостинично-жилой комплекс
119571, г. Москва,
Проспект Вернадского, д. 84, к. 2

Телефон:+7 499 956-00-44+7 495 434-33-25

E-mail: reserv@ranepa.ru

Президентская академия – национальная школа управления