Новости

Преподаватель ИОН РАНХиГС Алексей Глазков: «Языку сложно что-то навязать»

12 ноября 2020
Преподаватель ИОН РАНХиГС Алексей Глазков: «Языку сложно что-то навязать»

В октябре одна из японских авиакомпаний отказалась от обращения к своим клиентам «дамы и господа» в пользу гендерно-нейтрального «уважаемые пассажиры». А в сети уже не первый год ломают копья противники и сторонники феминитивов – они никак не могут договориться, быть в русской речи авторкам и блогеркам или не быть? Как на гендерные и иные социально-культурные тренды реагирует русский язык и реагирует ли вообще? О том, почему «директорка» может появиться в языке только насильно и отчего вещи все же сто́ит называть своими именами, сайту Академии рассказал кандидат филологических наук, доцент кафедры теории и практики медиакоммуникаций Института общественных наук (ИОН) РАНХиГС Алексей Глазков. Автор учебников, специалист в области теории текста и лингвистической прагматики поделился своим видением языковой реакции на общественно-политические запросы и объяснил, почему «языку сложно что-то навязать».

– Алексей Владимирович, для каждого времени, каждой эпохи характерны некие «вербальные коды». Сейчас – во времена толерантности и тренда на гендерную нейтральность – становится вдруг неловко называть женщину женщиной, пассажиров самолета – дамами и господами и так далее… Время требует неких универсальных схем. Как язык откликается на эти требования, которые иной раз бывают даже несколько агрессивными?

– Надо развести два момента: культурологический – все, что происходит в рамках культуры, в рамках определенных правил поведения в обществе, и языковой. В первом случае все просто: если женщина мне скажет: «Не подавай мне руку, когда я выхожу из автомобиля», я просто не стану подавать ей руки. Мы можем договориться об этом и вести себя в соответствии с договоренностями.

В языке все гораздо сложнее. Пытаться воздействовать на язык – штука неблагодарная. Язык – разнородная вещь, в которой выделяется несколько уровней: одни более податливы к внешнему воздействию, другие – менее. Легко менять орфографию. Предположим, мы договоримся, что теперь слово «женщина» пишем с большой буквы. Договорились и делаем. Правило написали, ввели в употребление – и все. Но орфография – это маргинальная область языка, здесь действуют свои правила. Иное дело – его центр.

Самый доступный для сознания уровень языка – это лексика. Кажется, что на нее легко воздействовать: давайте заменим «дамы и господа» на нейтральное «пассажиры» – и все в порядке. Или давайте введем феминитивы… Вот тут начинаются сложности: не давайте! Потому что язык не позволяет.

– А если решительно настроенные женщины требуют вот такой языковой идентификации? Если это и есть социальный запрос?

– Строго говоря, языку все равно, чего и кто у него требует. И потом вся эта история с феминитивами совершенно не нова. Феминитивы в русском языке существовали и будут существовать. У нас есть пары «актер-актриса», «поэт-поэтесса». А еще у нас есть «директор» и есть директорша с суффиксом «ша», который имеет негативную коннотацию и никогда не может быть использован в официальном обращении. Есть стилистические ограничения и у слова «директриса». Что делать? Формировать новое «директорка»? Какие суффиксы добавлять? Это большая проблема.

Почему слова «директорка» не было? По той простой причине, что директорами женщины не были. Поэтому, как только женщина становится директором, она просто присваивает себе эту номинацию и замечательно в ней существует. Если посмотреть на другие языки – например, на польский, там очень интересно решают вопрос феминитива: там к названию должности прибавляют «пан» или «пани». То есть если директор – мужчина, он будет «пан директор», а женщина – «пани директор».

В свое время только ленивый не писал в учебниках про то, что в названиях профессий было несколько феминитивов, которые трансформировались в мужские формы, так как у них не было номинации для мужчин: секретарь-машинистка, медсестра и доярка. В дипломах мужчин в названиях специальности писали «секретарь-машинистка», потому что «машинист» имеет уже совершенно другое значение. Точно так же мужчина был и дояркой. Потом, правда, сориентировались: появилось разговорное слово дояр, а в дипломах – «оператор машинного доения». То же самое с медсестрами – слово «медбрат» было исключительно разговорным и в официальных документах его не существовало.

А вот в паре «поэт» и «поэтесса» – это не просто мужская и женская номинации. Тут еще и масса культурных коннотаций…

То есть с лексикой не все так однозначно. Есть нормальные пары – «студент-студентка», например. А вот с «учителем-учительницей» уже сложнее. Давайте вспомним фильм «Большая перемена». Там был забавный момент, когда Нестор Петрович впервые приходит в школу и ученики узнают об этом. В этой сцене в коридор выбегает парень и кричит: «Ура! К нам новая учительниЦА пришла!». То есть ученики не ожидают того, что придет учитель. Почему? Потому что в школе у нас работают в основном учительниЦЫ. То есть опять такая культурная коннотация, которая делает возможным существование этого феминитива в разговорной речи. Зато если женщина будет описывать свою профессиональную принадлежность, то она назовет себя все же «учителем». И отмечать будет День учитеЛЯ. То есть создание феминитива никогда не будет просто созданием слова – оно всегда будет сопровождаться некоей коннотацией.

– Если это словотворчество переложить на определенные социальные процессы, которые и формируют культурный или социальный контекст и заставляют думать о том, чтобы создавать новые слова, то нынешняя потребность в гендерно-нейтральных словах чем вызвана? Почему сейчас это происходит?

– Это нормальные процессы, которые время от времени возникают. Надо вспомнить, что феминизм тоже не только сейчас появился. Отмотаем на сто лет назад и обнаружим, что то же самое было в начале ХХ века. Тогда появились вот эти настроения.

Мы смотрим сейчас на лексику, а если копнем глубже и начнем рассматривать грамматику, то там-то совсем все иначе. Нужен не только общественный запрос на создание того же феминитива – в языке должна быть возможность его создания, то есть строго говоря должен быть мужской и женский род. Не во всех языках есть такая возможность. В шведском, например, есть мужской и средний. То есть «учитель» по-шведски может быть и он, и она. И никакой проблемы не возникает. Это, кстати, и есть гендерная нейтральность, которую сам язык и предложил.

А во многих других языках совсем другая история: мы обнаружим, например, что мужчина противопоставлен всем остальным. В упомянутом мной польском языке есть категория «мужско-личности» и категория «женско-вещности», которая будет проявляться, например, в такой конструкции: «я вижу столы» и «я вижу женщины», но – «я вижу мужчин». В русском языке «я вижу мужчин», «я вижу женщин» – тут мужчины и женщины противопоставлены столам, а в польском мужчина противопоставлен столам и женщинам. Это уже грамматика. И ей совершенно не интересно, что вы там придумываете со своим феминизмом.

В русском языке у нас есть слово «обе», которое будет обозначать обязательно женщин. Мужчины в обе не могут быть включены. А «оба» – это хотя бы один мужчина. И тут с маскулинностью ничего не поделаешь – хоть убейся.

Человек совершенно никак не может воздействовать на грамматику. Оно само собой происходит с течением времени. Давайте вспомним Пушкина и его «Сказку о царе Салтане»: «И завидуют оне государевой жене». Кто такие «оне»? Это ткачиха с поварихой и со сватьей бабой Бабарихой. То есть три женщины – оне. А мужчины – они. Мы сейчас уже не используем это слово. И, смотрите, это не достижение феминисток и не результат каких-то насильственных внешних факторов. Просто язык так себя повел, и уже в XIX веке это слово не использовалось, а считалось устаревшей формой.

– А можно ли назвать русский язык консервативным и малоадаптивным к таким социально-культурным общемировым процессам, как тренд на толерантность, гендерную нейтральность, феминизм и прочее подобное?

– Нет, не соглашусь. К языку это все не имеет никакого отношения. Это как раз вопрос культуры. Есть еще один момент – коммуникативный: а как мы используем этот язык? Вот в рамках коммуникации можем договориться: давайте не будем использовать то самое «дамы и господа», а будем использовать более подходящее нам «пассажиры». Кстати, в России и без всякого гендерного подтекста всегда использовалась эта формулировка «Уважаемые пассажиры!».

– А с другой стороны у нас и «дамы» с «господами» совершенно не прижились…

– Нет, не прижились абсолютно. Чуть позже поговорим об этом.

Так вот: русский язык не может создать гендерно-нейтральную основу. У нас в языковом сознании мужской род связан с мужчиной, а женский – с женщиной. Вот если бы у нас было, как в шведском, в котором мужской род связан с мужчиной и женщиной, а средний – с предметами, тогда была бы другая ситуация.

Русский язык не консервативный, просто у него структура такая – четко разделяющая мужское и женское и во многом маскулинная. В стремлении к гендерной нейтральности или к толерантности вообще до маразма можно дойти: опять же в обращении «Уважаемые пассажиры!» слово «пассажир» – мужского рода. Надо тогда говорить: «Уважаемые пассажиры и пассажирки!»? А кого первым ставить – пассажиров или пассажирок?

Гендерно-нейтральная категория у нас – дети. Мы, кстати, недавно обсуждали это со студентами: в русском языке дети коммуникативно тождественны с животными. Мы можем сказать: «Мой хороший!» – ребенку, а можем – собачке… Никто об этом не думает. А почему? Потому что язык – это штука, о которой думать не надо. Вы им просто пользуетесь.

В принципе все языки так или иначе консервативны в своей базовой части, не касаясь каких-то надстроек, коммуникативных систем.

– Влияют ли на язык и его трансформацию политические процессы? Ну, скажем, раз уж мы заговорили об обращениях, то в советские времена мы говорили, что «господ» у нас нет, а только «товарищи». А в 90-е попытались этих самых «господ» все же как-то взять в обращение. И сейчас это делаем. Но получается в основном все как-то коряво и режет ухо… Может быть, это потому, что слишком еще исторически близки к политическому строю, где «господ» не было?

– Это другая совсем история – с обращениями. Если вы вспомните, этот вопрос поднимает еще Чацкий в грибоедовском «Горе от ума». В русском языке вообще нет стандартизированного обращения к мужчинам и женщинам, как это есть в английском, французском, польском и многих других языках. Это ни к какой политике, конечно, отношения не имеет. В царской России, скажем, была система обращений, но она была сословной: к представителям одних сословий обращались «сударь» и «сударыня», было четко определено, к кому обратиться «Ваше сиятельство», к кому «Ваше благородие» и так далее. К определенной категории обращались «любезный», «голубчик», «милейший». А вот базового внеклассового обращения, которым можно было бы пользоваться на улице, так и не образовалось.

Когда появились «товарищи» – это была идея создать нейтральное внеклассовое обращение. Идея, впрочем, тоже не прижилась. Это обращение было только в партийном дискурсе, а за его рамки не выходило. А как только «товарищи» ушли с политической арены, так и вовсе бесследно исчезло, а язык вернул нас к тому, с чего начали – к состоянию неопределенности в этом вопросе. С языком все равно ничего не получается сделать.

Оказывает ли политика влияние на язык? Может оказывать на небольшую сферу чувствительной лексики. Например, слово «собственник». Еще недавно оно было негативно коннотировано, а пришло новое время, и коннотация изменилась. Произошли политические перемены, и слово приобрело новый оттенок.

То есть коннотация – это как раз то, на что можно влиять. Когда мы с вами рассуждаем о политическом влиянии на язык, мы по сути вращаемся в рамках культурной коннотации. Не более. На более глубокие слои, определяющие язык и его содержание, сложно воздействовать. Ну, можно сказать слово «директорка», но от этого слово «директорка» в языке не появится. Потому что в языке работают другие механизмы естественного словообразования. Языку сложно что-то навязать.

– То есть новомодные вербальные конструкции – это отражение социальных и политических процессов, но только – в контексте, только сейчас. И глубоко в язык они не проникают и, условно говоря, создают только лишь нужный сию секунду социально-культурный фон, так? А если смотреть уж в совсем отдаленную перспективу, тенденция к «демаскулинизации» мира может повлиять на язык?

– Маскулинный мир записан на грамматическом уровне, а происходящее может влиять только на коннотацию. Ну, скажем, мы каким-то социальным вопросом задались, что-то предложили, а дальше будем смотреть, приживется эта штука или нет? Скажем, решим, что будем записывать теперь в документах «директорка школы». Запретим МарьИванне называть себя директором и потребуем, чтобы она называлась директоркой. Предположим, что мы силовым методом продавим такой вариант, и это слово будет употребляться… Но в корне этот факт ничего не изменит: это будет единичный случай и только на лексическом уровне. Или мы должны пройти по всей парадигме, по всем феминитивам… Может быть, что-то приживется… Но вот такая «демаскулинизация» – я не скажу «феминизация», а именно «демаскулинизация» языка – этот процесс, который, если бы он пошел, то растянулся бы столетий на пять.

– А вот еще один социальный общемировой процесс: толерантность. Всех и по отношению ко всему. Межрасовая, межполовая, по отношению к людям с особенностями здоровья – толерантность во всех возможных ее проявлениях может повлиять в той или иной мере на языки? Если запрещать говорить о представителе негроидной расы «черный» или «негр», то со временем язык родит другие конструкции с другой коннотацией?

– Да можно сколько угодно рождать слов! Но люди с темной кожей не станут людьми с белой кожей. И не останутся без названия, которое обозначает этот их отличительный признак. К тому времени, о котором мы говорим, может измениться полностью как раз смысл этих слов – «черный» и «белый». И вдруг быть белым станет неловко и вообще стыдно, и мы начнем на это страшно обижаться.

Откровенно говоря, я не люблю само слово «толерантность». Мне гораздо больше нравится «любовь к ближнему», чем «толерантность». Я «толерантность» понимаю так: ты мне не нравишься, но я тебе об этом не скажу. Это похоже на лицемерие, которого я очень не люблю. Поэтому у меня очень негативное отношение к толерантности.

Человек при любом раскладе живет с представлением о различиях. То есть, если я вижу, что я со светлой кожей, а рядом со мной человек с темной – он для меня не такой, как я. Вот эта «нетакость» – это очень сложное понятие: насколько я готов принять «нетакость» другого человека? Я – мужчина, и я вижу, что женщина – не такая, как я. И я буду думать о том, как поведет себя женщина в той или иной ситуации? А как поведет себя человек с кожей, цвет которой отличается от цвета моей? А как поведет себя католик или иудей? То есть как будут себя вести те, кто отличается от меня? Это нормальный вопрос нормального человека.

Ожидать, что мир станет абсолютно ровным, нейтральным, однотонным невозможно! И этой всеобщей одинаковости не может быть и в языке. Потому что в мире всегда будет другой человек, который чем-то отличается от меня. И мне придется как-то его назвать. Так чем слово «негр» будет хуже любого другого слова, которое я придумаю для того, чтобы как-то назвать этого человека с темной кожей, отличающегося от меня?

Пусть нельзя говорить «женщина», давайте назовем ее как-то иначе. Давайте! Но мы все равно должны будем придумать какое-то слово и как-то обозначить ее отличие от мужчины. На том простом основании, что мужчина и женщина отличаются друг от друга! Так что речь идет только о номинации.

Кроме того, мы используем те или иные слова для того, чтобы не только назвать объект, но и выразить свое отношение к нему. Я могу намеренно употребить слово, которое обижает человека. Но значит ли, что всеобщая толерантность искоренит обидные слова? Нет. Они будут. Потому что я кого-то люблю, а кого-то не люблю. И меня кто-то, возможно, не любит. Толерантность или любовь к ближнему – это все же, скорее, не про слова, а про отношение между людьми. Так что тут придумывать ничего не надо. Если будет необходимость, язык сам на все отреагирует, без всякого нашего специального участия.

– Спасибо Вам за беседу!

Контакты

Схема проезда Схема расположения корпусов
Справочная служба

Многоканальный телефон:
+7 499 956-99-99

E-mail:
information@ranepa.ru

Приемная комиссия
119571, г. Москва,
Проспект Вернадского, д. 82

Бакалавриат и специалитет:

Часы работы:
10.00 – 17.00

По вопросам поступления
на бюджетную основу:

+7 499 956-99-99

По вопросам поступления
на договорную основу:

Контакты приемных подкомиссий факультетов/институтов Академии

Магистратура:

Контакты приемных подкомиссий факультетов/институтов Академии

Пресс-служба
119571, г. Москва,
Проспект Вернадского, д. 82

E-mail:
press@ranepa.ru
Гостинично-жилой комплекс
119571, г. Москва,
Проспект Вернадского, д. 82

Телефон:
+7 499 956-00-44

E-mail:
reserv@ranepa.ru

Телефонный справочник
Ректорат
Подразделения
Факультеты и институты
Кафедры
Научные центры и институты
Филиалы Написать

Президентская академия – национальная школа управления